По "польскому следу" диалога сталин - сикорский.

Составление и подготовка к публикации виталия меньшикова.

Перебирая недавно личный архив моего отца, михаила дмитриевича меньшикова, я обратил внимание на групповую фотографию российских авиаторов из знаменитой качинской школы военно-морских летчиков, датированную 1926 годом.

Крайний справа, облокотившийся на плоскость учебного истребителя в артистически небрежной позе, с. Леваневский - будущий участник челюскинской эпопеи (февраль 1934 г.), Один из пилотов легендарной "семерки" первых героев советского союза.

К снимку были приколоты несколько страниц из журнала "иностранная литература" (n 12 за 1990 г.) С отцовскими пометками и записями на полях. Это выдержки из мемуаров польского генерала владислава андерса "без последней главы". Фрагменты в основном охватывали состоявшиеся 3-4 декабря 1941 г. Переговоры в кремле между и. Сталиным и прибывшим в москву главой польского правительства в эмиграции в. Сикорским.

Ознакомившись с публикацией, я понял, что прежде всего внимание отца привлекло упоминание о летчике леваневском и его брате, тоже пилоте, а также о... Колыме и колымском золоте. При этом все было подано мемуаристом в историческом контексте и в прямой связи с тем, с чем пришлось сталкиваться отцу в его летной работе на колыме в бытность первым флаг-штурманом магаданского авиаотряда "дальстроя" в 1934-1939 гг.

По протокольной записи.

Вот как передают высказывания польских военачальников и самого сталина о российских и польских летчиках, в том числе и о леваневском, польские документы. (Все записи бесед с польскими участниками переговоров воспроизводятся в мемуарах андерса на основании только польских протокольных стенограмм.).

В Переговорах и. Сталина с в. Сикорским 3-4 декабря 1941 г. В кремле, пишет андерс, приняли участие "генерал сикорский, председатель совета народных комиссаров ссср сталин, посол профессор кот, комиссар иностранных дел молотов, командующий польской армией генерал андерс, а также секретарь молотова в качестве переводчика. На самом деле роль переводчика выполнял я, ведя протокол вместе с послом котом. Ход беседы привожу согласно этому протоколу, просмотренному генералом сикорским, поскольку советского протокола мы - несмотря на все наши старания - так и не получили".

Знакомясь с мемуарами генерала андерса, как и с высказываниями сикорского и других их коллег из польской лондонской эмиграции, видимо, нельзя забывать об их стойком и достаточно враждебном отношении к советскому строю, "большевистской россии". В чем они, кстати, были полностью солидарны с британским премьером уинстоном черчиллем, верховным патроном и покровителем польского правительства в эмиграции во главе с сикорским, а после его гибели в 1943 году - миколайчиком. Но, как и у английского лидера, у польских деятелей, группировавшихся вокруг сикорского, верх над антисоветскими эмоциями брал прагматический расчет, толкавший на сотрудничество с кремлем, хотя и в определенных рамках.

Тем не менее вряд ли приходится сомневаться в искренности слов собеседников сталина, произнесенных ими в кремле в критический момент войны, когда сам факт продвижения восточного фронта вплотную к стенам москвы угрожал существованию не только советского союза, но и перспективам возрождения самой польши, стертой с карты европы.

"Сикорский: я безмерно рад, что могу приветствовать одного из настоящих творцов современной истории и руководителя героической русской армии. Как солдат, я выражаю восхищение мужественной обороной москвы, которой вы лично столь эффективно руководили, находясь в столице. В то же время я благодарю господина президента за необычайное гостеприимство, которое чувствую с первых минут пребывания на советской земле.

Сталин: благодарю господина премьера за добрые слова и рад видеть вас в москве".

Собеседники коснулись и весьма щекотливой темы: тюремного заключения генерала андерса.

Сталин: я знаю, что поляки отважны.

В ходе переговоров сталин - сикорский польские участники, обсуждая ключевые военные проблемы, в частности, говорили:

"сикорский: благодаря богу, ну и господину президенту (и. Сталину. - Прим. Авт.) Здесь находится генерал андерс, мой лучший солдат, его восемь звездочек, означающих ранения, свидетельствуют о его отваге. Вы посадили его в тюрьму за то, что он хотел соединиться со мной. Это лояльный военачальник, не политик, который и своим подчиненным не позволит проводить никакой политики.

Сталин: лучшая политика - это хорошо воевать. (Обращается к генералу андерсу.) Сколько вы сидели в тюрьме?

андерс: 20 месяцев.

Сталин: а как с вами обходились?

андерс: во львове исключительно плохо. В москве немного лучше. Но господин президент понимает, что значит "лучше" в тюрьме, если просидеть 20 месяцев.

Сталин: ну, ничего не поделаешь, такие были условия".

Несколько месяцев спустя, по телеграфному приглашению сталина, генерал андерс прилетел в москву. 18 марта 1942 года состоялась его беседа со сталиным, касавшаяся формирования польской армии и возникших в связи с этим острейших проблем снабжения продовольствием, оружием и т. П. Был рассмотрен также вопрос об эвакуации части польских войск в иран. Но разговор порой, по словам польского генерала, принимал неожиданный поворот:

"сталин: гитлер - это яростный враг всего славянства. (Совершенно неожиданно и невпопад. - Прим. Авт.) Наш летчик леваневский, герой советского союза, великолепный характер, упрямо, несмотря на возражения и сомнения, стремился к цели. Когда он погиб, мы послали его матери денег. Мы хотели поставить ему памятник там, где он родился.

Окулицкий (полковник из штаба генерала андерса. - Прим. Авт.): Брат его, наш очень хороший летчик, тоже погиб.

Сталин: да, я знаю об этом".

Что имел в виду и. Сталин, когда говорил о "возражениях и сомнениях" на пути леваневского к поставленной цели? какой именно информацией о леваневском располагал всевластный "хозяин кремля", уделявший постоянное и заинтересованное внимание развитию авиации в ссср?

упорное "восхождение в небо".

Вот что вспоминал отец о своем однокашнике леваневском.

"...С Леваневским я познакомился в севастополе, - читаю в записках отца. - Точнее - на каче, в классах летной школы. Третий выпуск ее курсантов состоялся в 1929 году. Нас - "новорожденных" военных морских летчиков в новеньких флотских кителях с "краснокомандирскими" золотыми нашивками - было всего двадцать пять. Так что за время учебы присмотрелись друг к другу основательно. И на земле, и в воздухе. На памятной "выпускной фотографии" все мы (каждый - в индивидуальной круглой "рамке") остались для потомков документальным свидетельством "кто есть кто"!

моя фотография попала в середину "выпускного" снимка, портреты леваневского и доронина - будущих героев челюскинской эпопеи - оказались с краю. С иваном дорониным я сошелся близко, мы стали на долгие годы большими друзьями! а вот леваневский, помнится, держался особняком. Наверное, не потому, что был от природы нелюдим, а в силу обстоятельств своей биографии. По происхождению он был поляк; в душе же недавних участников гражданской войны, в том числе и моей, оказавшихся в качинской летной школе, еще свежи были воспоминания кровопролитных сражений с белополяками во время польско-советской войны 1919-1920 годов...

Сигизмунд леваневский во время гражданской был по нашу - "красную" сторону баррикад, а вот его брата, если не изменяет память, судьба перекинула по другую...

Эта деталь биографии как тень следовала за нашим однокурсником по каче. И хотя в те 20-е годы, не в пример 30-м и особенно "ежовским" годам, атмосфера в общественной и армейской среде еще не была заражена и отравлена всеобщей подозрительностью, тотальным "стукачеством" и охотой за "врагами народа" - "шпионами мирового империализма", анкетная отметка "поляк", видимо, осложняла леваневскому дорогу к заветной мечте - стать боевым морским летчиком, асом!

одно время, вспоминаю, ему пришлось даже довольствоваться в качинской авиашколе весьма приземленной должностью... Завхоза или что-то в этом роде. Но сказался тот упорный и целеустремленный характер леваневского, о котором с уважением отзывался и. Сталин. Будущий герой советского союза в конце концов занял свое место и за партой летной школы, и за штурвалом учебных и боевых гидросамолетов.

Обстоятельства сложились так, что я, по просьбе командования севастопольской (качинской) школы военно-морских летчиков, будучи ее курсантом, параллельно преподавал бомбометание, воздушную стрельбу и аэрофотосъемку. За моими плечами был многолетний боевой опыт, начиная с балтийского театра военных действий в годы первой мировой войны. Я служил воздушным стрелком в экипаже гидросамолета из эскадрильи, базировавшейся на первом русском авианесущем корабле "орлица" в 1915-1916 годах. Между прочим, командиром авиаотряда на "орлице" был капитан 3-го ранга нагурский - поляк по происхождению. Он запомнился мне своей жесткостью: однажды влепил мне 30 суток (!) штрафной "вахты" (одночасовая стойка под ружьем, вскинутым на плечо, во время обеденного перерыва на овер-деке (верхней палубе) за... Опоздание с увольнения на берег... Ну, это к слову. По его же представлению меня удостоили отличия. За сбитый в воздушном бою кайзеровский бомбовоз я был награжден георгиевской медалью 2-й степени. Затем воевал почти на всех фронтах гражданской войны. Этот опыт я и передавал однокашникам-курсантам. В том числе и леваневскому. И как инструктор с первых же классных занятий и учебных полетов заметил особенность почерка леваневского: нацеленность на достижение желаемого результата, выполнение поставленной задачи во что бы то ни стало.

В то время, когда случилась трагедия - экипаж четырехмоторной машины леваневского, направлявшейся к северному полюсу, пропал, - я летал в северо-восточных районах страны, на колыме, чукотке и в якутии. Нашему самолету из магаданского авиаотряда, приданного геолого-разведочной партии, было приказано подключиться к поиску пропавшего экипажа леваневского. Помнится, прочесывали мы тундру и прибрежные районы северного ледовитого океана недели полторы-две. Хотя надежды почти не оставалось. Уж больно отдален был этот край от маршрута полета леваневского, даже с учетом его возможного отклонения...

И все же теплилась мысль: "а вдруг..." Садились возле кочевых стоянок оленеводов. Выспрашивали: "не слыхали ли шума моторов пролетевшего самолета?" безрезультатно. Потом получили по рации приказ прекратить поиск. И все же, думается, исключать на все 100 проц. Возможность того, что самолет леваневского поглотила болотная топь тундры где-то на бескрайних просторах севера, нельзя...".

ГЕнерал андерс: "ваши летчики великолепны".

Во время беседы сталина с генералом андерсом 18 марта 1942 года польский военачальник коснулся и склонности славян к летному делу. Из протокольной записи:

"андерс: раньше кавалерия была важнейшим родом войск, особенно гусары, которые сегодня отдали свои крылья летчикам, а доспехи - танкистам, но дух старой кавалерии остался. Славяне же особенно талантливы в авиации. Ваши летчики великолепны, а наши занимают первое место в англии.

Сталин: да, вы правы. Кавалерия всюду славилась своим великим воинским духом".

(Еще, беседуя со сталиным, сикорский информировал его о том, что поляки располагали 27 авиационными эскадрильями, "которые получают новейшие английские самолеты и храбро воюют. 20 проц. Потерь немецкой авиации над англией - это заслуга польских пилотов".).

ОТдельно от диалога сталин - сикорский и своей беседы с "хозяином кремля" генерал андерс выделил в мемуарах болезненно острую и для поляков тему колымы.

Золотая колыма.

"...ГЛава под звенящим названием, как эхо сторожевого выстрела лагерной охраны, "колыма" из мемуаров польского генерала андерса тревожно всколыхнула мои воспоминания".

С такого неожиданного вступления к прочитанному продолжает свои записки ветеран магаданского авиаотряда - один из первопроходцев хозяйственного освоения далекого северо-восточного края страны. "Почему "тревожно"? - могут спросить меня, - размышляет м. Меньшиков. - Да по той простой причине, что многие до сих пор не знакомы со всей правдой о колыме 30-х, 40-х и даже 50-х годов. Зато односторонне осведомленных о ее недавней советской истории, дезинформированных либо заблуждающихся на этот счет подавляющее большинство! этот далекий, суровый и фантастически богатый драгоценными металлами край рисуется многим этаким ледяным адом.

Не хочу вдаваться в полемику с польским генералом. Пусть тот, кому, быть может, доведется прочесть мои комментарии к этой главе генеральских мемуаров, сам сравнит наши воспоминания и сделает соответствующие выводы.

У "колымской медали" были все-таки две стороны!

"о колыме я услышал еще в тюрьме, - пишет андерс. - И слышал потом не раз, хотя большевики на эту тему говорили неохотно. Отвечали коротко: с колымы не возвращаются!

лишь перед самым выходом польской армии из россии (в иран и на ближний восток. - Прим. Авт.) Прибыла группа, состоявшая из 171 человека, которые только 8 июля 1942-го... Наконец-то были освобождены с колымы. (Андерс пишет о прибытии поляков на сборный пункт формирования его армии в ссср. В августе того же 1942 года польское эмигрантское правительство вывело эти войска в англию и на средний восток. - Прим. Авт.) Эти люди действительно чудом вернулись к жизни. Почти все перенесли ампутацию пальцев рук и ног, тела их были покрыты язвами - последствие цинги. В страшных условиях так называемых исправительно-трудовых лагерей умирали миллионы людей, колыма работала исключительно на уничтожение. Я лично разговаривал со всеми прибывшими оттуда, у меня есть 62 письменных свидетельства. Общее мнение таково: колыма - это смерть. Можно выдержать год, в лучшем случае - два. Конечно, можно выдержать и больше, если получишь работу среди лагерной администрации, но эти места почти всегда заняты уголовниками. Для остальных - мороз, доходящий до семидесяти градусов, цинга, голод, пуля или штык охранника".

Отнюдь не ставя под сомнение справедливость вышесказанного генералом андерсом в отношении польских заключенных с колымы, - продолжает флаг-штурман магаданского авиаотряда, - внесу лишь одно, на мой взгляд, крайне важное уточнение. Как пишет андерс, несколько тысяч поляков прибыли на колыму лишь в 1940 году, т. Е. Спустя почти три года после резкого ужесточения лагерного режима в период "ежовщины". До этого условия для заключенных в тех же самых исправительно-трудовых лагерях были совсем иными! не буду ссылаться на собственные наблюдения. Приведу авторитетное свидетельство бывшего колымского зека по 58-й, "политической" статье, известного писателя варлама шаламова. Почти пятнадцать лет он провел за колючей проволокой колымских лагерей, включая подконвойную работу на золотых приисках.

"Почему колымские годы с 1932 по 1937 годы включительно выпадают из летописи побегов? (шаламов имеет в виду побеги из лагерей заключенных. - Прим. Авт.) Это время, когда там работал эдуард петрович берзин. Первый колымский начальник с правами высшей партийной, советской и профсоюзной власти в крае, зачинатель колымы, расстрелянный в 1938 году и в 1965 году реабилитированный, бывший командир латышских стрелков, разоблачивший знаменитый заговор локкарта, эдуард берзин пытался, и весьма успешно, разрешить проблему колонизации сурового края и одновременно "перековки" и изоляции (заключенных. - Прим. Авт.). ЗАчеты, позволявшие вернуться через два-три года десятилетникам. Отличное питание, одежда, рабочий день зимой 4-6 часов, летом - 10 часов, колоссальные заработки заключенных, позволяющие им помогать семьям и возвращаться после срока на "материк" обеспеченными людьми. В перековку "блатарей" эдуард петрович не верил, он слишком хорошо знал этот зыбкий и подлый человеческий материал. На колыму первых лет ворам было попасть трудно - те, которым удалось туда попасть, не жалели впоследствии.

Тогдашние кладбища заключенных настолько малочисленны, что можно было подумать, что колымчане - бессмертны.

Бежать никто с колымы и не бежал - это было бы бредом, чепухой... Эти немногие годы - то золотое время колымы, о котором с таким возмущением говорил разоблаченный шпион и подлинный враг народа николай иванович ежов на одной из сессий цика ссср - незадолго до "ежовщины", - с горьким сарказмом заключает шаламов. - В 1938 году колыма была превращена в спецлагерь для рецидива и "троцкистов". Побег стал караться тремя годами".

Первый воздушный мост колымского "золотого конвейера".

- На это "золотое время колымы", о котором ведет речь в. Шаламов, пришелся и пик моей летной работы в магаданском авиаотряде, который вместе с четырьмя разобранными самолетами "п-2" и "п-5" впервые высадился на лед бухты нагаево с борта парохода "уэлен" 29-31 декабря 1934 года. Колыму и службу в авиаотряде, базировавшемся в нагаево, я оставил в 1939 году, возвратившись на "материк", в москву, - продолжает свой комментарий мемуаров польского генерала м. Меньшиков. - На этот же период освоения природных богатств колымы, точнее - на 1935 год приходится подключение к "конвейеру золотодобычи" и магаданских авиаторов. Об этом напомнил в своих мемуарах и генерал андерс:

"но что такое колыма? - выспрашивал он соотечественников, добравшихся оттуда до южного казахстана, где формировалась польская армия. - Колыма - это золото, - подводил андерс обобщающую черту под рассказами поляков - бывших колымских зеков. - Сколько там золота, никто не знает. Золото всюду, подо мхом, под камнями, золото на поверхности земли. Его добывают самыми примитивными методами, а потом вывозят самолетами на юг".

Флаг-штурман михаил меньшиков: "самую первую сотню килограммов из добытого на колыме золота, переброшенного от прииска по воздуху в сторону магадана и бухты нагаево, мы транспортировали вместе с пилотами карпом и шицем на двух самолетах "п-2".

Близилась весна 1935-го. В один из мартовских дней командира магаданского авиаотряда и флаг-штурмана вызвали к начальнику треста "дальстрой" э. П. Берзину. Познакомились мы с верховным начальником колымы еще раньше, в самом начале 1935 года, после первой ледовой разведки, проведенной только что собранным и поставленным на лыжи самолетом из эскадрильи авиаотряда, обосновавшегося на берегу бухты нагаево. Именно тогда за успешную проводку легендарного ледокола "красин" из охотского моря в бухту нагаево сам берзин вручил экипажу ледовой разведки - летчику д. П. Тарасову и мне, штурману, памятные подарки - охотничьи ружья и фотоаппарат.

Этот человек сыграл значительную роль в поднятии колымской "золотой целины". Нагаевские авиаторы любили берзина за настоящий мужской характер, дружеское к ним расположение, всегда подкрепляемое делом.

Так вот, чтобы ускорить переброску добытого драгоценного металла на перевалочную базу в поселок стрелка, откуда золото должно было перевозиться в магадан уже автотранспортом по колымскому шоссе, берзин предложил использовать авиацию.

От стрелки, уже в ту пору крупного узлового центра на автотрассе, двум экипажам нагаевского (магаданского) авиаотряда предстояло лететь к прииску, на хатынгнах, еще "не хоженой" воздушной тропой, совершить посадку на таежную землю среди сопок, куда еще никогда не залетала крылатая машина...

Пока в ангаре нашего авиаотряда на берегу бухты нагаево готовили к полету оба "п-2", я, получив задание, приступил к изучению маршрута полета к реке хатынгнах (в бассейне которой и располагался золотодобывающий прииск) - рельефа местности, командных высот, основных ориентиров и подходов для посадки как в самой стрелке, так и на хатынгнахе. Тем временем на перевалах элексчанский, дедушкина лысина и гербенский, в бассейне реки оротукан были организованы визуальные метеопункты. Самое же трудное было с разбивкой посадочных площадок как в самой стрелке, так и на хатынгнахе.

Болотистая, топкая местность окружала прииск на хатынгнахе. Единственное подходящее место для приема самолета и взлета выбрали на... Одиноко возвышавшейся сопке. К счастью, ее вершина оказалась более или менее ровной. Начальник посадочной площадки - из вольнонаемного наземного персонала авиаотряда, - собственными ногами подминая ягель вперемешку с замерзшим грунтом, отмерил будущий "аэродром". Оказалось, его размеры всего 300 на 100 метров! а для взлета наших "п-2" требовалась полоса как минимум 400 метров...

Когда к нам, в нагаево, поступила эта информация, голова была занята не мыслями о "золотом грузе", а о том, как бы поудачнее приземлиться на макушке сопки, хоть и разровненной к приему наших самолетов. "Только бы не подломать стойки шасси с лыжами", - буравила тревожная мысль. О том, что при посадке запросто можно было сломать и собственную шею, не думали. Конечно, рисковали, но это давно вошло в привычку. Да и оба пилота - карп и шиц - зарекомендовали себя на севере профессионалами высокого класса.

Авиапрыжок - с таежного "трамплина"!

наконец настал день вылета. Первая посадка - в стрелке. Заночевали, а наутро - снова в колымское небо. До хатынгнаха предстояло преодолеть около 160 километров, большей частью по долине реки оротукан. Когда под крылом "открылась" сопка с нашей посадочной площадкой, судьба воздушного "золотого конвейера" и наша собственная оказалась в руках летчика карпа!

пилот рассчитал точно. Приземлились удачно, но из-за неровностей грунта "козлы" (т. Е. Подскоки самолета) "п-2" делал еще выше, чем на "аэродроме" в стрелке...

"Сесть-то мы сели, а вот как будем взлетать, да еще с таким тяжелым грузом, как золото?" - первое, о чем подумал тогда.

Бортмеханик ионов проверил стяжки плоскостей, шагами еще раз измерил длину взлетной площадки. Оказалось - меньше 300 метров! посмотрели скаты сопки. Она возвышалась метров на двести. Особенно крутые склоны были с юго-восточной стороны. Вот и задумались: хватит ли разгонной полосы для отрыва самолета? не сорвется ли в обрыв?

долго прикидывали. Наконец решили. На первый рейс будем загружать самолет не полностью, возьмем на борт не больше 100 кг золотых слитков. Заночевали в хатынгнахе.

К самолету выставили охрану из стрелков нквд - с прииска. Начальнику наземной аэрослужбы стеблюку дали указание, чтобы он срочно связался со строителями и те к утру выровняли бугры на взлетной полосе.

...ДО прииска добирались на полуторке минут 20-25 по свежей таежной просеке, специально прорубленной для связи прииска с "аэродромом". На макушку сопки от прииска протянули телефонную связь.

Когда машина притормозила у деревянного сруба - единственного административного строения прииска, стало уже совсем темно. Ночь скрыла от взора находившийся вблизи лагерь заключенных. Как и во всем "архипелаге гулаг", колючая проволока разделяла колыму на две зоны: в одной под "колпаком нквд" работали у золотого конвейера вольнонаемные - геологи, строители, летчики; в другой под круглосуточной охраной нквд - отбывающие срок заключенные. Кто-то из них выравнивал для посадочной площадки на стрелке и в хатынгнахе грунт первых на колыме таежных "аэродромов", прорубал просеки, тянул линии телефонных проводов. Мы их видели лишь за спинами охранников...

На ночлег наш экипаж поместили в одной из комнат барака, где размещались охрана прииска и инженерно-технический персонал: вольнонаемные мастера, следившие за промывкой золота, контролеры и надсмотрщики.

Поужинали мясными консервами, свежей жареной рыбой. И сразу навалилась смертельная усталость. Почти всю ночь из соседних помещений барака доносились выкрики, возбужденные голоса, хмельная перебранка...

Когда рассвело, на грузовике под охраной к борту самолета доставили спецгруз. Золото было упаковано в запаянные металлические ящики, по форме напоминавшие кирпичи. Мы подсчитали количество ящиков. Пилот карп как командир "п-2" расписался в погрузочной ведомости. Грузили в кабину золото начальник "аэродрома" и бортмеханик.

Первый раз в жизни тут, в хатынгнахе, я взял в руки ящик с колымским золотом, доставленным прямо с прииска! почувствовал, как он тяжел. Тогда мы физически ощутили, какую драгоценность перевозим! не геолого-разведочное снаряжение, не плотницкие топоры или горное оборудование, а драгоценный металл! сидели в кабине в буквальном смысле на золоте. Мои ноги стояли на ящиках со слитками...

Перед тем как взлететь, оттащили самолет в самое начало "аэродромной" полосы. Экипажу предстояло совершить на "п-2" примерно то же, что и лыжник, прыгающий с трамплина, когда после разгона он взмывает в воздух, оторвавшись от нижней площадки. Ею и стала для нас плоская вершина сопки, обрывавшаяся двухсотметровым крутым скатом.

...ЗАвели мотор на полные обороты! начальник посадочной площадки, бортмеханик и все, кто оказался у самолета, удерживали машину на месте, ухватившись за плоскости. Мотор ревел на предельной мощности. По сигналу пилота отпустили крылья.

Самолет промчался до самого обрыва верхушки сопки и на какую-то долю секунды, уже в воздухе, "провалился", словно в яму, и тут же взмыл вверх, набирая высоту. Достигнув ста метров, пилот перевел машину в горизонтальный полет.

Первый колымский воздушный "золотой конвейер" приступил к регулярной работе. Случилось это, напомню, на пороге весны 1935 года".