Когда я занимался поисками узников томусы, однажды специально вышел из автобуса в атаманове. Но знакомого дома не нашел. На том месте, где когда-то пришлось ночевать, теперь строился богатый двухэтажный коттедж с мезонином. Мне важно было найти тех добрых людей, у которых по случаю пришлось ночевать лет так двадцать пять назад, хотел расспросить подробнее о тех временах. Тогда тот дом был крайним и во время начала освоения томусы он как бы заезжим был. Не проходило и ночи, чтобы кто-нибудь не ночевал там. Ехали жены, дети, родители на поиски своих мужей, отцов, жен, матерей, сестер, братьев. Хотелось узнать имена тех добрых людей, что жили в крайнем доме большого села на том самом слезном тракте. Не нашел. Никто не помнил тех старожилов. Я извинялся - и калитка тут же захлопывалась, слышен был и лязг задвижки. Не те люди. Не те. Мы стали другими.

Нельзя на этом слезном тракте обойти вниманием паромную переправу в байдаевке. Ее никто не миновал. Только там была переправа через томь. Железной дороги в нашу сторону из сталинска еще не было. Ее только размечали, а тем паромом пока перевозили тех, кто эту дорогу должен будет строить. Бывшие уже к тому времени зэки будут вгрызаться в гранитные утесы, чтобы отвоевать у них место для будущей железной дороги. Среди тех, кто будет прокладывать дорогу, мы увидим опять же бывшего воина, только освободившегося из здешних лагерей. В день освобождения у него не было средств доехать до своего дома, купить подарок матери, сестре, и он первым попадал в строители той дороги. Там платили деньги, можно было заработать на жизнь и на дорогу домой. В лагерях же денежную оплату тогда еще не вводили, на то он и подневольный труд сталинских лагерей.

От парома в байдаевке проходил путь и тех, кто здесь работал вольно, так называемых вербованных комсомольцев. Сейчас, правда, в день строителя, они в первых рядах. И все, даже то, что сделали узники лагерей, приписано им, "первостроителям". О каменном карьере, правда, умалчивают, его вроде как и не было. Никто не вспоминает тех, кто добывал камень под фундамент будущего коммунистического проспекта. А была в лагере ольжерас двенадцатая бригада самуила исаковича рапопорта. За смену каждый работник его бригады умудрялся на лютом морозе и пронизывающем до костей ветру наколоть и погрузить одну машину камня! под силу ли такая выработка вольному человеку? чуть позднее трудовую вахту у бытовиков примут "комсомольцы с номерами" - узники лагеря особого назначения. Но это было потом, через два года. Удивительным для нас сейчас кажется и такой факт. Двенадцатая бригада из ло-16 ходила на каменоломню с песней! бригадир утром получал на две пайки больше числа членов бригады. Две пайки за вчерашний ударный труд! бригадир раздавал их самым слабым. От такой поддержки, а точнее, подогрева, разве не запоешь!

через паромную переправу прошли десятки тысяч людей. Если бы там вели книгу учета "входивших" и книгу "возвращенцев", то это были бы разные по объему книги. Мне могут возразить: а сколько, мол, осталось жить после освобождения в томусе? много, несколько тысяч. Я имею в виду всех тех, кто после освобождения остался здесь зарабатывать себе подземный стаж. Но кто подсчитал, сколько не смогли вернуться через ту переправу обратно по причине, нам всем известной? сколько погибли в реках на лесосплавах, в глубоких снегах на лесоповале, были зарезаны уркаганами? в одном только нижнем майзасе один маньяк за день зарезал более шестидесяти человек!

сколько умерло в больницах доходяг и дистрофиков, а сколько замуровано в бетоне главной штольни шахты им. Ленина? а сколько повесилось от безысходности? они-то учтены? конечно! но до тех книг нам не добраться.

Именно здесь, в томусе, осуществлялась гениальная мысль "вождя всех народов": "есть человек - есть проблемы, нет человека - нет проблем". Именно здесь превращали людей в ту самую лагерную пыль.

Зона.

Колючей проволоки на первых порах не было. Юрты, палатки и первые одноэтажные бараки, во времена начальника климеца построенные, начали огораживаться. Вначале, как уже говорилось выше, жердями или плетнем.

Высота такой изгороди была полтора метра. В первые зимы снега были большими. За первые месяцы зимы такая изгородь исчезала под снегом. Над ней проходил на лыжах кто-нибудь из охраны, после каждого снегопада лыжня эта обновлялась и так росла по мере роста снежного покрова. Заключенных предупреждали:"это запретная зона. Кто перейдет ее, будет считаться в побеге". Начальник дивизиона алферов, несмотря на демократизацию климеца, помаленьку все же подкручивал шланг с кислородом: он подчинялся другому начальнику, военному ведомству мвд. По углам зоны он поставил стрелков уже не от нашествия медведей, которые могли случайно забрести в зону. Такие же лыжни были проложены и на строительных площадках, и на известной нам каменоломне у подножия лысой горы. Проход через усу обозначался вешками из таловых веток. Как бы тщательно ни отбирал для себя заключенных в распредзоне климец и его заместитель на первых порах мосевич, в лагерь все же проходил и криминогенный контингент, блатные. Без них еще ни один лагерь не существовал, не может существовать и сегодня. Начались нарушения режима.

Для нарушителей соорудили лагерную тюрьму. Строили ее заключенные, в бригаде которых был и знакомый уже нам анатолий маркин. Вырыли на сухом месте обычный погреб-яму, перекрыли ее жердями и засыпали землей, то есть получилась обычная землянка. Устроили в ней нары, а посредине поставили печку-буржуйку, воздух в такую тюрьму-яму попадал только через дверь, но она, как и во всякой другой тюрьме, была чаще закрыта на хороший замок. В таком каземате пробыть полностью срок наказания было действительно наказанием. Дым, угарный газ, кромешная тьма на первых порах, потом, говорят, провели туда свет и соорудили вытяжную трубу. Того штрафного изолятора боялись все зэки, но он не пустовал. Как зверям в клетку, бросали надзиратели пайки, кто сколько поймал, тот столько и съел. Так же бросали туда и сырые поленья дров. Кто сухие-то приготовил! лагерь только начинался.

Высокая комиссия, посетившая зону, закрыла этот каземат. У склона холма, в отдаленном углу лагеря, создали "комфортабельную", отличающуюся от прежней разве что своим каменным мешком. Сооружена она была из местного камня, прозванного в этих местах за черный цвет "шорцем". Та тюрьма просуществовала много лет, пережила многих своих строителей. Через десятки лет, когда в этих местах не осталось и намека на некогда гигантскую зону, тюрьма стояла на повороте дороги в широкий лог. Мимо нее ежедневно проезжали тысячи шахтеров и других граждан, высокие гости из области и столицы. Она никому не нужна была, никто не заинтересовался таким сооружением. Какое-то время ее использовали как хранилище для нефтепродуктов. Несколько лет назад на том месте началось строительство, и тюрьму завалили горной породой. Так исчезла еще одна примета нахождения в этих краях сталинских лагерей.

Не могу простить себя за то, что не успел увековечить это уникальное сооружение для истории. Часто проезжал мимо, смотрел на тюрьму из автобуса или машины, но не остановился, не вышел и не снял ее на пленку. С другой стороны, в те годы это было опасно делать. Мог кто-то увидеть, заинтересоваться, заподозрить в этом подрыв устоев, преднамеренное искажение истории молодого города, славящегося в те годы на всю страну своими шахтерскими рекордами.

К каменной тюрьме мы еще не однажды вернемся. В ней отбывали люди, о которых речь пойдет ниже. Три мною найденных узника приехали сюда ровно через сорок лет морозным декабрем девяносто первого года из литвы. Это узники лагеря особого назначения, того самого "камышлага". В первый же день своего здесь пребывания они отправились на место их лагеря. Одному из них, известному шекспироведу, профессору альгису гениушасу, в молодости приходилось не однажды отбывать в той тюрьме, в том каменном каземате.

Нашел он то место через сорок лет! прошел по занесенному уже снегом месту и остановился там, где под породой покоилась бывшая лагерная тюрьма.

...К Делу приступили в сентябре сорок восьмого. По реке ольжерас уже существовало пять зон. Заключенные там все лето валили и сплавляли лес. На месте нынешнего моста через ольжерас поставили затор. Лес заполнил всю реку, поэтому и создавались невероятные заторы выше. И вот на разбор этих заторов и вышли первые заключенные лагеря ольжерас. Лес вытаскивали из реки и на берегу складировали. На поставленных поблизости от берега козлах его распиливали на плахи и тес. Несколько бригад были заняты на подготовке бруса для бараков. Основным инструментом был топор. Но самая тяжелая работа шла в реке. Заключенные входили по пояс в воду и по нескольку часов растаскивали завалы, баграми тащили бревна к берегу. А если еще и дождь сверху! "выскочишь из воды - и к костру. "Танцем туземцев" называли мы те танцы", - вспоминал анатолий маркин. Через ледяную купель прошло почти все население лагеря. Никто ее не миновал. Многие и сейчас вспоминают ту осень с содроганием. Лес вытаскивали из реки перед ее ледоставом.

А на берегу стучали топоры. На стройку нужны были плотники, опытные специалисты, здоровые и крепкие мужики. Где их взять? вспомнили! не всех староверов выловили в томской тайге. Отправили экспедиции по всем северным районам томской области. Не геологов и фольклористов, а ребят опытных, тертых чекистов с солдатами. И нашли, да каких нашли! выловили несколько сот мужиков с окладистыми бородами. И сюда их, в томусу. Каждому определили по пять лет. До особого указа. Если они по истечении пяти лет еще понадобятся, там же, в лагере, им добавят еще с той же формулировкой: до "особого указа".

Великая тема - сибирские староверы в годы тоталитарного режима! никто пока не коснулся ее всерьез. Да придет, думаю, и до того черед, если россия не исчезнет с политической карты.

Срубы у староверов получились как игрушки. Держались они дружно, связываться с ними боялись самые отпетые уркаганы. Не признавали они никаких авторитетов - для них здесь все враги были. И блатные, и люди в погонах. И то, и другое - "от сатаны". Не скупилось лагерное начальство и на улучшенную пайку плотникам. Те же строили дома и начальству, а потом и для продажи. Поняли гулаговские деятели местного масштаба, что у них в руках золотая жила - плотники-староверы. И давай строить и продавать вновь прибывшим сюда вольным специалистам. Те дома до сих пор сохранились в ольжерасе. Не знаю, кто в них живет сейчас, но тогда жила только элита. Все высшее начальство лагеря, треста, власти. И двухэтажные дома по улице зеленой, которые стоят еще, - все тех же староверов работа. И сейчас знающий в деревянной архитектуре толк человек поймет: знатная работа!

да, надо отметить и еще одно поощрение, на которое пришлось идти лагерному начальству: разрешили плотникам носить бороды. И молиться, естественно, в лагерном бараке не запрещали. А жили они отдельно, обособленно от других заключенных, в бараке своими же руками срубленном.

Первую зиму в палатке анатолий маркин тоже запомнил хорошо. Пришедшие с первым этапом поставили палатки на лучших сухих местах, подготовленных фундаментах. Нары делали из колотых пополам бревен. Не было никакой постели. Бывалые люди запасали мох, сушили его у печи. Те же опытные люди и дрова к зиме подсушили, да их разворовали в первые же холодные ночи.

Пришлось топить всю зиму сырьем. Снег заваливал палатку по самый ее верх, из сугробов торчали только трубы. Палатка есть палатка, ее не натопишь. Бывало, встаешь утром и отдираешь примерзшую к нарам шапку.

До теплого пищеблока было еще далеко. "Замерзшую, как камень, пайку грызли. Сахар с ладони - прямо в рот: из рук блатные вырывали. Баланды из мороженой картошки и капусты хватало на час работы на лютом морозе, а остальное время работал лишь столько, сколько надо было для того, чтобы согреться. Тот черпак, однако, дороже жизни порой был, за него отдать можно было все - и настоящее, и прошлое, и будущее, каждый согласен был к дополнительному сроку, но не лишению того черпака горячей баланды после долгой работы на морозе. А что жизнь! она и копейки в тех условиях не стоила", - вспоминал виктор афанасьев.

И небо казалось с овчинку, когда у тебя отбирали эту пайку. За нее в первые месяцы зимы к лысой горе заключенные торили дорогу и там долбили стылую землю для первых жертв выживания.

С первых же дней существования лагеря начались выяснения отношений, всевозможные кровавые разборки. Пришедшие с первыми этапами уголовники занимали в палатках самые теплые места и уступать их вновь и вновь прибывающим таким же, как и они, уголовникам не собирались. На дворе-то было за сорок, кому же хотелось отдавать налаженную постель да идти обживать новую, только что поставленную прямо на мерзлую землю палатку! а свою лелеяли, защищали, хранили тепло, не собирались уходить от своих, ими же установленных здесь порядков. Не авторитет для таких были и вновь прибывшие авторитеты и воры в законе. Топор-то он тут, рядом стоял.

В новой зоне формировался большой коллектив, очень сложная система, какая всегда существовала и всегда будет существовать, смыслом которой всегда была битва за место под солнцем. Разбивались по мастям, то есть по классам, по принадлежности к той или иной категории преступного мира. Элита называла себя цветом, рангом ниже которые - полуцвет, замыкала классы шобла. Чтобы утвердить себя, безымянному блатарю необходимо было совершить нечто на глазах у сотен зэков, чаще всего жертвой такого самоутверждения становится такой же уркаган или вор в законе, который, по мнению того, выдавал себя не за того, кем был на самом деле. Любые разборки заканчивались кровопролитием. Только в смертельном бою вышедший из него победитель становился во главе всего лагеря.

Формировались структуры (как мы сейчас говорим) управления лагерем. Начальник лагеря - это он там начальник, за забором и колючей проволокой, а здесь - свой. И власть у него над заключенным выше, чем у того начальника с погонами, который сидит в кабинете. Естественно, во главе зоны становился вор в законе, если его в зоне не было, то это уже не зона, а чистый бардак.

В соответствии с занимаемой должностью и место под солнцем. А рядом верные псы - шестерки, личная охрана. В основном это были предприимчивые ребята, наглые, жестокие. Они знали свое будущее - оно в руках у их благодетеля. Люмпеном, как в любом другом обществе, был неспособный защитить себя трудовой народ. Надо отдать должное, настоящие воры-паханы в обиду работягу не давали. И это понятно - те были их кормильцы. Обидеть работягу считалось большим грехом. "Папа" за обиженного наказывал тут же, если, конечно, того обидели несправедливо. И эту несправедливость определял хозяин зоны. Он был и судья, и прокурор. У него были исполнители. Тоже демократическое общество. Только главу не выдвигали и не выбирали. Те вершины завоевывались или авторитетом, или в бою.

Бригадиры, нарядчики - это тоже элита. Руководство лагеря использовало этот цвет как верных псов. С их помощью оно наводило в лагере порядок, заставляло рабочий люд выполнять и перевыполнять план. А любой их план был уже завышен, а перевыполнение - это уже завышение плана фактического в два раза. У каждого бригадира на этот счет, как у доброго хозяина, была своя заначка. Не показывали фактические цифры, занижали их, оставляя ту заначку на черный день, чтобы получать пайку каждый день сполна. Кстати, в период социализма в нашей стране подобные приписки и сокрытие фактического результата практиковались повсеместно. И опыт этот пришел из зоны.

Очень точно, на мой взгляд, высказался о бригадирах и других лагерных придурках узник колымы писатель варлаам шаламов писателю солженицыну: "самое худшее, что есть в лагере, - это приказывать другим работать. Бригадир - особенно страшная фигура в лагере. Мне много раз предлагали быть бригадиром. Но я решил, что умру, но бригадиром не стану... Зэки один за другим умирают, а бригадиры (придурки, блатари. - Ю. П.) Живут! это ведь и есть самая главная причина, почему люди идут работать в бригадиры и отбывают несколько сроков... А в бригаду приходили новички, чтобы в свою очередь умереть, или заболеть, или встать под пули, или издохнуть от побоев бригадира, конвоира, нарядчика, парикмахера, даже дневального... Для помощи в уничтожении пятьдесят восьмой статьи были привлечены уголовники-рецидивисты, блатари, которых называли "друзьями народа".

На колыме, в воркуте, мариинске, томусе ли порядки были одни. Формы работы в системе лагерей выработаны настолько четко, что они служили им во все времена гулага безотказно, служат и по сей день. Тут ничего не меняется и меняться никогда не будет. Усилия лаврентия павловича, а до него вышинского не могли не возрасти в той системе, какую создавали с первых дней октябрьского переворота. Доносительство, страх наказания, а меры избирались на усмотрение отдельно взятого человека. На сей счет инструкции из центра не сообщалось. Чем дальше от центра, тем страшнее беспредел. В тайге, на лесоповале, в шахте каждый маломальский охранник, а тем более зэк из самоохраны считал себя фараоном. Нам это хорошо знакомо и из нашей "вольной" жизни. Мы еще долго не перестанем говорить: прав тот, у кого больше прав.

Продолжение. Начало в номерах за 10, 17, 24 июня, 1, 8, июля.

(Продолжение следует).

Юрий панов.